вторник, 28 сентября 2021
,
USD/KZT: 423.95 EUR/KZT: 495.81 RUR/KZT: 5.81
Какие фобии у казахстанцев? В акиматах не предусмотрены субсидии для частных автопарков Казахстанские полицейские расследуют 70 фактов торговли людьми Туркестан получит из Нацфонда 2,3 миллиарда тенге О чем говорил посол Казахстана с представителем Талибана? Какую материальную помощь получат семьи погибших в Таразе? Казахстанские нефтяники зарабатывают меньше всех в мире Из 600 казахстанских ломбардов контроль ведут лишь 20 Jusan приобрел Азиатско-Тихоокеанский банк, на очереди Kcell Джо Байден намерен назначить уроженку Казахстана главой банковского регулятора США USAID окажет финансовую помощь Мангистауской области Кто купит яхту «Дочки» «Казмунайгаза» за 878 млн тенге? Климатическая тревожность: 40 % молодежи боится заводить детей Центральная Азия улучшит дороги за счет ЕБРР В Казахстане растет количество правонарушений, связанных с наркотиками В Казахстане цены на лекарства подорожали на три процента В Казахстане 85% многодетных семей живут за чертой бедности В Казахстане за прошедшие сутки зарегистрировано 2 537 новых случаев заболевания коронавирусной инфекцией ⠀ Бывший вице-министр финансов Руслан Енсебаев приговорен к четырём годам лишения свободы Генеральной лицензии лишился еще один вуз Казахстана Сенат утвердил новые пособия для людей с инвалидностью В Казани смогут обучаться родному языку в метро Прибыль казахстанских ломбардов составила 19 миллиардов тенге 15 из 100 казахстанцев не могут позволить себе купить две пары обуви В Казахстане рост затрат на науку ожидается не раньше 2023 года

Постпандемический авторитаризм: Россия после коронавируса и «обнуления» Владимира Путина

Андрей Колесников — руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского Центра Карнеги.

Пандемия обнаружила неэффективность путинской политической модели: она не укрепила, а сделала более уязвимыми и рейтинги власти, и саму «вертикаль».



«Развитой» авторитаризм и эрозия социального контракта

Российский авторитаризм никуда не денется и сохранит свою репрессивную и рентоориентированную природу. Он станет жестче, но от этого не окажется сильнее и устойчивее. Катастрофический для режима сценарий маловероятен, даже несмотря на то, что социально-экономические условия существования российской политической системы ухудшились (в том числе значительно снизились нефтяные доходы, на которых долгие годы держалось относительное благополучие экономики).

Несколько лет назад казалось, что и после президентских выборов 2018 года многое изменится. Это естественно: как и кризисы, большие события, полные политической семантики и символики, кажутся судьбоносными. Однако после 2018 года не изменилось ни одно из базовых свойств политической системы. Перед президентскими выборами она была охарактеризована нами как «режим негативного консенсуса». Основа такой системы — целиком негативная. Негативная адаптация к проблемам в экономике — понижение нормы потребительского поведения и спроса; негативная мобилизация и консолидация — на нас нападают, мы обороняемся от внешних врагов и внутренней оппозиции, поддерживаемой извне; негативная идентификация — мы другие, более духовные, менее прагматичные, религиозно оскорбленные, «суверенитетом не торгуем», «у нас тысячелетняя история», которую надо защищать от «фальсификаций».

Ключевая цель этой системы негативного консенсуса не просто осталась прежней — она закреплена в сознании масс и в Конституции РФ надолго благодаря операции по продлению полномочий главы государства: нас ожидает максимально растянутое во времени самосохранение режима и правящего класса, существующего в тени зонтичного бренда «Путин». В основе модели лежит персоналистский авторитаризм в политике и государственный капитализм в экономике. Это система с преобладанием государства в экономике, низким уровнем конкуренции и совсем небольшой долей в ВВП малого и среднего бизнеса, высоким уровнем коррупции, продолжающимся извлечением ренты из экспорта сырья; наиважнейшая ее характеристика — слияние власти и собственности.

Политически такая система основана на социальном контракте: мы (власть) поддерживаем определенный уровень социальных выплат и зарплат для бюджетозависимого населения и позволяем зарабатывать (хотя бы частично) активным и независимым в рыночной экономике, поддерживаем в нации чувство величия державы, а вы (граждане) голосуете за нас (то есть всякий раз заново подтверждаете контракт) и не лезете в наши дела.

Очередное такое подтверждение — это поправки в Конституцию с фиксацией в ней ультраконсервативных идеологических «скреп»: бог, история, русские как государствообразующая нация, «суверенизация» права (национальное законодательство выше международного права). Собственно, это формализация, легализация и адаптация к современным условиям триады графа Уварова «православие, самодержавие, народность», которая уже в течение почти 20 лет де-факто остается идеологическим знаменем российского политического класса4. Фиксация ценностей дополняется новыми идеологическими интервенциями. Например, определение Путиным России как отдельной цивилизации5. Что является вариантом «особого пути» страны — старой как мир консервативной идеологемы, использовавшейся даже Леонидом Брежневым, которому понравилась идея одного из его ближайших советников Вадима Загладина о том, что социализм — это особая цивилизация6. Механика действия этой модели «государство-цивилизация» хорошо была описана Даниилом Дондуреем: «Государство-цивилизация как суперинститут защищает народ, традиции, свою историю, культуру. Мораль, правила жизни, но главное — все свои отличия и суверенитет. Необходимо постоянно демонстрировать свою сверхсилу. Надо твердо знать, что любые жертвы приносятся ради сохранения сильного государства».

Безоблачное созревание «развитого» авторитаризма по-русски прервалось летом 2018 года, когда была проведена пенсионная реформа и закончились мобилизационный эффект внешнеполитических побед и анестезирующее действие присоединения Крыма: казалось, что началась эрозия социального контракта. Так оно и было: рейтинги Путина и власти опустились, но потом «отскочили» и закрепились на новом плато с показателями, характерными для докрымской эпохи, но все еще высокими.

Пандемия осложнила беспроблемное движение политической системы к ее «сатрапизации» — окончательному превращению в «вечную» персоналистскую автократию, но не остановила его. Внимание было переключено на медицинские проблемы: «Политбюро 2.0», в отличие от медицинского «Политбюро 3.0», отвечающее за безопасность, временно потеряло значение. Число недовольных властью — ее неэффективностью и недостаточными мерами социальной поддержки — увеличилось. Власть потеряла поддержку предпринимательского класса, к которому не сочла возможным и нужным вовремя прийти на помощь.

Начался новый этап постепенного разрушения социального контракта. Вербовать на свою сторону неопределившихся становится все сложнее. В этом смысле Россия периода обнуления начинает напоминать — при всей банальности сравнения — поздний СССР, являвшийся, по замечанию французского демографа Эмманюэля Тодда, системой, «которая, будучи застойной, не является устойчивой».

Кризисы власти

Российская экономика и социальная сфера пережили два одновременных шока — падение цен на нефть и коронавирус: пришла, как выразился экономист Евсей Гурвич, «мать всех рецессий». Однако внутри большой рамки пандемическо-экономического кризиса поселилось несколько кризисов, которые имеют общественно-политическую природу.

Серьезный кризис пережил имидж власти, в том числе образ первого лица. Еще недавно, после фактического распада тандема Владимир Путин — Дмитрий Медведев и утраты бывшим третьим президентом России существенного политического веса, Путин остался на политическом олимпе один. Но теперь, при всей его ведущей роли, естественной для автократического персоналистского режима, он стал частью, пусть еще главной, новой конструкции — триумвирата Владимир Путин — Сергей Собянин — Михаил Мишустин. Произошло перераспределение ролей: президент в самоизоляционном заточении в резиденции в Ново-Огареве с функционалом отца нации; мэр Москвы Сергей Собянин, глава «рабочей группы для борьбы с распространением новой коронавирусной инфекции» — лицо власти в кризис, одновременно строгий и всепонимающий; премьер Михаил Мишустин, всероссийский завхоз, заведующий пакетами помощи, которые приходят по частям и с большим опозданием, раненый на войне с вирусом — заболевший и вылечившийся.

Рекомпозиция функционалов привела к несколько отстраненной психотерапевтической роли президента, росту всероссийской узнаваемости Сергея Собянина (что может наращивать как рейтинг, так и антирейтинг — не следует переоценивать масштаб его возможной популярности) и невнятности образа Михаила Мишустина, который приходил как технократ, цифровизатор и оптимизатор, а в результате занимается разными схемами поддержки экономики, которые так и не были признаны эффективными.

«Политбюро 3.0» теперь выглядит как консилиум: президент, московский городской голова, вице-премьер по социальным вопросам, министр здравоохранения, глава Роспотребнадзора. Совет Безопасности РФ, в который входят по должности главные силовики, временно утратил свое значение, как изменилось — наверное, все-таки временно — и само понимание понятия «безопасность». Если раньше оно имело отношение к спецслужбам и армии, лучшим друзьям автократического режима, обеспечивавшим заодно охрану главного достояния республики — нефтяной трубы (и ее «младшей сестры» — газовой), то теперь сам термин обрел сугубо медицинское и эпидемиологическое значение.

Вполне очевидным стал и кризис восприятия действительности. Политические руководство страны так и не смирилось с мыслью, что в пандемию следовало максимально интенсивно, как в западных демократиях, поддерживать предпринимателей, тот самый класс, который лично глава государства назвал «жуликами». Ввиду преобладания в экономике государства связанных с ним крупных компаний, доля малого и среднего бизнеса в России невелика (около 20%) и снижается, как и доля поступлений от предпринимательской деятельности в реальных доходах населения России — в I квартале 2020 года она составила всего 5,9%. Медленное, но последовательное падение этой доли идет с 2000 года, а с 2005 года, с тех пор, как укрепился российский политический авторитаризм и госкапитализм стал входить в стадию зрелости, началось и снижение доходов от собственности.

Недоверие к малой, частной, конкурентной и сугубо рыночной части экономики — характерная черта госкапиталистической системы, которая не способна признать, что, отказывая в реальной помощи бизнесам, она теряет будущую налоговую доходную базу государственных бюджетов.

С учетом снижения бюджетных доходов от обрушившейся нефти, проблема балансирования бюджета может стать основной для постпандемического режима. Скупой платит дважды: недостаточная помощь бизнесам в период пандемии и обременение их кредитами и налогами «на будущее» может растянуть и сделать более дорогостоящим процесс выхода экономики из кризиса.

Из кризиса госкапиталистического восприятия действительности вытекает уже упоминавшийся нами кризис социального контракта нефтяной эпохи: мы вас кормим так, чтобы вы ни о чем не задумывались, а в обмен на это вы за нас голосуете и не лезете в наши дела. Такой неписаный договор вполне эффективно работал на нефтяном топливе долгие годы.

Если допустить, что сейчас власть теряет поддержку сервисной частной экономики, утрачивает голоса класса предпринимателей, социальный контракт может подвергнуться серьезной эрозии. Он не будет расторгнут, но часть подписантов откажутся от своих подписей.

Это обстоятельство помещает обнуление сроков президента, голосование за поправки к Конституции, содержащие набор консервативных ценностей, в несколько неблагоприятный контекст. Даже если за счет манипуляций голосование за поправки в Основной закон окажется успешным, это уже ничего не добавит к легитимации Путина как «вечного» президента. Он и так уже давно, по сути дела, плебисцитарный лидер. Правда, такой его статус требует постоянного одобрения народом (или нервического нащупывания этого одобрения — на месте ли оно) — отсюда, собственно, и стремление затеять странный полуреферендум-полуплебисцит.

Деградация же представительных институтов и конституционных правил — а поправки к Конституции и сама неясная форма голосования за них и есть эрозия таких правил — ведет к тому, что плебисцитарный лидер превращается в плебисцитарного диктатора. Тип голосования, который организован для продления полномочий Путина, должен «доказать силу веры народа в предложенного ему лидера». Это аккламация, «выкрикивание» поддержки. Фактически — как и было в советские времена — речь идет о «голосах из зала», выкрикивающих одно слово: «Правильно!»

Социальный контракт предполагал какие-никакие государственные сервисы. И вот государство-сервис в кризис пропало с радаров. Ни одну проблему — ни налоговую, ни судебную, ни бытовую — решить было нельзя. Мелкий чиновник исчез как класс, и это сразу поставило под вопрос саму возможность администрирования даже тех скромных мер антикризисной помощи, которые анонсировало государство.

Недостаточные масштабы помощи и неутешительные расчеты, согласно которым и бюджет, и резервы оказались в разы меньшими, чем в западных демократиях, несмотря на десятилетия нефтяного благополучия, выявили еще одну проблему: страна — бедная (и лишь по формальным признакам Россия — государство среднего дохода), но, по сути, бедное и государство, промотавшее накопления нефтяной эпохи и обогатившее не слишком большой класс, кормящийся от близости к кремлевскому двору.

Это кризис государства как такового

Государство не умеет (точнее, разучилось) жить без нефти, а элиты, при всех внутренних противоречиях, которые, впрочем, не стоит преувеличивать, неспособны жить без Путина и вне его системы, где власть равна собственности, и наоборот.

Это государство политической сегрегации: государство поддерживает многомиллионную армию правоохранителей, силовиков, госслужащих и иных бюджетозависимых сотрудников, остальные социальные и профессиональные слои для него вторичны.

Пресловутая спасительная технократизация элит не работает должным образом в авторитарной системе, и сегодняшнее состояние России лишь подтверждает былой опыт: например, во франкистской Испании технократы способны были удержать режим от краха, но не могли добиться динамичного развития страны.

Государство есть там, где его не должно быть. И его нет там, где оно должно присутствовать. Когда и где нужно было вести политику laissez-faire — государство этого не допускало; тогда, когда понадобилось его вмешательство и масштабные интервенции, оно сделало вид, что уж лучше проводить линию laissez-faire. Предполагаемая способность к наведению порядка и осуществлению патерналистских функций в ситуации кризиса не сработала. Полицейский надзор превращался в бардак (самый известный пример: образование толп при входе в московское метро после введения пропускного режима), патернализм — в непоследовательные, порционные и недостаточные меры поддержки.

Московский авторитаризм оказался хорошо адаптирован к освоению средств на благоустройство, организации массовых фестивалей шашлыка и подавлению демонстрантов, но не к помощи людям и бизнесам.

Пандемия выявила всю бесполезность акцента в государственных приоритетах на «безопасности», понимаемой как защита страны силами армии и спецслужб от предполагаемых угроз (отчасти воображаемых). Опасность исходит с другой стороны — со стороны слабо защищенных от кризиса социальных слоев. Пандемия показала, что уделять внимание в течение всех этих тучных лет следовало производительным расходам, то есть отраслям человеческого капитала, прежде всего здравоохранению, а не расходам, которые относятся к непроизводительным (в том числе на оборону и правоохранительные органы).

Security state, государство, сосредоточенное на вопросах безопасности, оказалось безнадежно устаревшим, выходцем из прошлого века, а социальная его составляющая не справилась с эпидемическими проблемами. Сам подход — первостепенная важность «безопасности» и «суверенитета» — устарел три десятка лет тому назад. А на самом деле еще раньше. В одном из интервью 1977 года, в безысходный период холодной войны, проницательный Мишель Фуко говорил о том, что «договор о безопасности» между государством и гражданином, понимаемый как территориальный пакт и гарантия сохранения границ, устарел. На смену приходит «гарантийно-страховое» общество, где в качестве пакта государство предлагает гарантии другого свойства: «Гарантии от всего, что может породить неуверенность, несчастный случай, ущерб, риск. Вы больны? Вы получите социальную страховку! У вас нет работы? Вы получите пособие по безработице! Вас беспокоит цунами? Вам создадут фонд солидарности! Имеются правонарушители? Вам обеспечат их перевоспитание и хороший полицейский надзор!»17

Модель социально-гарантийного государства, возможно, и входила в неписаный патерналистский контракт. Но именно эпидемические проблемы обнаружили, что она существует только на бумаге и применить на практике ее не получается (что несколько обесценивает социальные гарантии, вписанные в Конституцию).

В постпандемический период может проявиться и кризис мобилизации масс. Больше нет никаких стимулов для ралли вокруг флага, кроме отложенного празднования Дня Победы и голосования за Конституцию, которое, в силу раздраженного состояния существенной части населения, может способствовать не столько легитимации «вечного» Путина, сколько его делегитимации. Причем вне зависимости от формальных результатов, которые, несомненно, будут обеспечены.

Возникает и кризис целеполагания. Куда движется Россия с прежним, никуда не уходящим лидером? Чего ради теперь, после обрушения экономики и провала государства-сервиса, терпеть все те же старые политические элиты?

Полная версия здесь https://carnegie.ru/2020/06/02/ru-pub-81953?mkt_tok=eyJpIjoiTVdKaU9HSTVPREl3TUdObSIsInQiOiJiXC9abm82ejNvaE9FZDV1OVNCUkREalEwT3FjU3o1WGJSNk54VUk3U3NtZXV1RlZLQU40ZTFCZGpHNjZcL3BFMXc5TVNMMFNpcVNkamdqSFBwVFpodmR4NE9zQVBjSHlabUJZb2lQMW95amRSeDJQNUNLTGQzaU8rVzVVOU1mdnE5In0%3D

Оставить комментарий

Общество

Страницы:1 2 3 4 5 6 ... 33